Сегодня наш рассказ – о Ксении Сергеевне Хлебниковой-Смирновой, авторе книги «Мои воспоминания» (Таллинн, изд-во «Александра», 1994), которая еще до публикации, в 1991 году, была удостоена Литературной премии конкурса им. В.И.Даля (Париж). Профессор С.Г.Исаков ставил её мемуары в один ряд с воспоминаниями Тамары Милютиной «Люди моей жизни» и Татьяны Кашневой «Земная коротка наша память».
Ольга Титова
Ксения Хлебникова (для близких Ксана) родилась, по сведениям с сайта https://vgulage.name/, 31 июня 1914 года в Петрограде в семье банковского служащего Сергея Григорьевича Хлебникова (по другим сведениям, в 1916 году, и число также другое – возможно, Ксения родилась 30 июня или 1 июля и прибавила себе годы в паспорте, как тогда делали многие. Если это верная дата, то в этом году мы можем отмечать 110 лет со дня её рождения).
Когда девочке было четыре года, семья переехала в Кильск (в 4 км от Изборска). В семье были ещё дочь Елена и сын Лёшенька, умерший в результате несчастного случая в возрасте трёх лет. Семья была дружной, любящей, верующей и, по тогдашним меркам, не самой бедной: мальчики в школе «дёргали меня за косы, называли принцессой: я была одета лучше и чище, чем деревенские дети, всегда ходила в нормальной обуви, а они… в лыковых лаптях». В школе посёлка Авдошово Изборской области Ксана была самой маленькой, но и самой грамотной в классе.
Первый учитель, бывший офицер Александр Иванович Шкутин, «учил нас правильному дыханию, красиво писать и рисовать, читать вслух с выражением, гимнастике». Другой учитель, священник Павел Катус, учил детей петь по нотам, водил в церковь: «Я стала не только богомольной, но и постницей. В 9-летнем возрасте я постилась весь Великий Пост», тайно от мамы скармливала скоромное кошке или собаке. Кончился подвиг тем, что Ксана в Страстную пятницу съела в погребе три котлеты и побежала босиком по снегу каяться к батюшке в Изборск. Священник о. Павел велел ей ничего не делать «слишком», а лучше не простужаться. Если бы он знал, что ждёт в будущем эту девочку!
Вообще Ксана росла озорной и своенравной, сочиняла дразнилки вроде «Федя-бредя съел медведя, пошёл в мох и там сдох», могла подраться с мальчишками, написать под диктовку «коРова», частенько стояла в углу. Отец воспитывал её мягко, но серьёзно: о человеке нехорошо говорить «сдох», нельзя брать чужое, еврея нельзя обижать и называть жидом, перед лицом Божьим нет ни эллина, ни иудея. С тех пор Ксана защищала одноклассника Исачка, и ребята даже перестали его дразнить.
После окончания начальной школы Ксана продолжила учёбу в Изборской школе. Благодаря её директору Александру Ивановичу Макаровскому дети хорошо знали историю древнего славянского города, играли в рыцарей и разбойников, лазили на стену Изборской крепости. Ксана и там не стала «благонравной», но была любимой ученицей Макаровского, как признался тот, когда она его навестила в старости.
К десяти годам Ксана уехала в Печоры учиться в гимназии, познакомилась со знаменитым монастырем… «Всё мне в гимназии нравилось, а главное уроки! Я с удовольствием училась! […] Даже математика мне нравилась. Наверное, потому, что её преподавал Александр Аугустович Гессе. […] Литературу и историю преподавал Димитрий Михайлович Суйгусаар. К истории он относился с холодком, но зато как преподавал литературу! Его любили и почитали все ученики, девочки и мальчики… Раз в неделю у нас в гимназии собирался литературный кружок. Дмитрий Михайлович часто устраивал литературные суды. Были и обвинители, и адвокаты. Помню, как доставалось Рудину». Учениками Суйгусаара были и другие известные люди – например, писатель Борис Назаревский, учёный и публицист Леонид Гордеев.
Монастырь также имел влияние на гимназистов: «Мы почти каждый день ходили туда – то молиться, то с кем-то встретиться, то просто погулять». Тогда же в жизни Ксаны появился кружок Русского Студенческого Христианского Движения, в который её ввела подруга Таня Свидзинская. Как признаётся Ксения Сергеевна, в кружке она нашла смысл жизни: «…мы читали Евангелие, литературные произведения… политикой не занимались. Мы полны были желания оцерковить свою жизнь, т.е. сделать свою частную жизнь более духовной и чистой. Не надо […] думать, что мы отреклись от радостей нашей юности […] но эти радости мы стремились наполнить высшим смыслом».
А ещё завязалось два важных знакомства. Это были учитель из деревни Шумилкино Николай Николаевич Пенькин («Ему было лет тридцать, и он был очень увлечён Движением. На всех он действовал умиротворяюще, и все в кружке стремились попасть к нему под крылышко – девушки, страдавшие неразделённой любовью или получившие двойку в школе, и взрослые шли к нему за умным и добрым словом») и его будущая супруга Татьяна Евгеньевна Дезен. Тогда она была учителем в Таллинне, потом переехала в Печоры. Общественная и благотворительная деятельность этой замечательной женщины широко известна: «На свои скудные средства она построила дом […] Устроила в доме общежитие совершенно особенное! […] Стол был общий, готовили еду и делали уборку дежурные. Каждый вносил свою лепту в бюджет дома».
На одном слёте в Тарту (примерно в 1932 году, предпоследний класс гимназии) Ксана с друзьями три дня гостила у матери Тамары Павловны Милютиной, Клавдии Николаевны Бежаницкой. Ксану поразила её доброта и щедрость. «У неё бесплатно кормилась студенческая молодёжь! Уж не говоря о том, как она помогала больным людям…» А вот впечатления от выступлений зятя Бежаницкой, Ивана Аркадьевича Лаговского, тогда преподавателя Парижского Богословского института: «Он в кружках читал доклады такой глубины и красоты, что начинало как бы сосать под ложечкой. […] Мне всегда при истинной красоте становится больно. Всё равно, видишь прекрасный цветок или слушаешь хорошего, умного человека».
Татьяна Дезен провела в гостях у родителей Ксении последние дни перед арестом: «Три дня она гостила у нас, ходила с отцом в лес по грибы, тихо сидела в саду. На третий день утром она сказала мне: „Cпасибо, мне было хорошо, и нужно было побыть в тепле человеческого сердца. Видимся мы в последний раз“».
Трое деятелей РСХД в Эстонии – Иван Лаговский, Татьяна Дезен и Николай Пенькин – в 1940 году были арестованы органами НКВД, этапированы в Ленинград, обвинены в организации вооружённого террора и расстреляны 3 июля 1941 года (по другим данным, Татьяна Дезен была расстреляна в другой день либо пропала без вести). На допросах они стойко держались и не оговорили никого. В 2012 году Эстонская Апостольская Церковь Вселенского Патриархата причислила к лику святых 11 новомучеников, в том числе Ивана Лаговского. Но несомненно, мучениками являются все трое.
После окончания гимназии в 1934 году Ксения не смогла поступить в университет (учёба была платной, денег в семье на это не хватало). Т.Е.Дезен помогла ей найти работу домашней учительницы в Таллинне. Потом она жила в семье брата Татьяны, Петра Евгеньевича, подружилась с его супругой и дочками. В этот период Ксения познакомилась с двумя людьми, сыгравшими ключевую роль в её жизни – музыкантом и певицей Ниной Аникиевной Мигуевой (в Париже она пела в опере Стравинского, пишет Ксения Сергеевна), также участницей РСХД, и Николаем Смирновым, будущим мужем: «особенно много играл с Кирочкой (дочкой Дезенов. – Прим. автора) Коля Смирнов, голубоглазый блондин. Он был такой молчаливый, что некоторые принимали его за немого. […] Мать его была урождённая баронесса Геннингс (скорее всего, представительница старинного прибалтийско-немецкого дворянского рода остзейских баронов. – Прим. автора), а отец – русский, сын петербургского профессора богословия свящ. Смирнова. Я как-то не заметила, когда Коля стал ходить за мной по пятам. В Движении его прозвали Ксанин раб».
При всей скромности Ксении Сергеевны по её мемуарам видно, что она была хороша собой и пользовалась успехом у молодых людей. Но до поры никто не задел её душу. Она оставалась, «кошкой, которая гуляет сама по себе», много путешествовала, не ища комфорта, побывала в Латвии, на о. Сааремаа, в Валаамском монастыре.
В 1939 году Николая Смирнова призвали в эстонскую армию. Потом – в советскую, в 1944 году он был тяжело ранен. «Врачи думали, что он не выживет. Но в Коле была жизненная сила, стойкость и вера в Бога. И он остался жив».
После прихода в Эстонию советской власти Ксения работала секретарём в Совнаркоме. РСХД оказалось под запретом, собирались тайно. Шли аресты: «Сажали в тюрьму моих друзей, лучших людей, которых я знала». О начале Второй мировой Ксения написала: «Никто не верил, что война продлится долго, думали, к осени кончится». Как-то один из милиционеров принёс девушке букет сирени. И Пётр Дезен бранил ее: «Вам, Ксана, всё нипочём! Война, смерть, а вы всё кокетничаете!» Но узнав, что фашисты убивают еврейских детей, Ксения решила ехать в эвакуацию «со своей семьей», как она звала Дезенов. Две недели в вагонах «дачного образца» ехали они в Марийскую АССР.
Ксана была чистоплотна и, «чтобы не зарасти грязью, придумала такое: на купальный костюм надевала ситцевый халатик. […] Если поезд останавливался, бежала к любой воде, даже к паровозной водокачке». Ксению прозвали «девушкой, которая любит купаться». Те же привычки она сохранила в лагерях, банный день вспоминала как праздник.
Семья Дезенов вскоре потерпела потери: осенью 1941 года скончались от тяжёлых болезней Пётр Евгеньевич Дезен и его отец, Евгений Робертович, через полгода умерла от менингита старшая дочь Лёля, а в 1949 году – вдова Петра Дезена Васса Арсеньевна, работавшая счетоводом, была отдана под суд якобы за ошибку в счетах и «просидела в лагере до 1954 года». Младшая дочь Кира осталась под присмотром тёти.
Ксана осталась одна. В эвакуации она провела около трёх лет. «Работала в пос. Кужер в библиотеке, в Йошкар-Оле – методистом в наркомате просвещения. Много бывала в командировках. […] Объезжали мы Марийский край, проверяли готовность школ к новому учебному году и оснащённость библиотек книгами».
Это была только «генеральная репетиция» настоящих испытаний: «В дороге я кормилась, летом, конечно, то диким луком, то ягодами. Хлеба давали мне в день одно время 400, другое время 600 граммов».
Ксению интересовал быт марийцев, их обычаи, их язык, похожий на эстонский. Пришёл 1944 год. Продолжалась полуголодная жизнь, работа машинисткой уже в Йошкар-Оле (хлеба давали больше и даже обедом кормили). Ксения до мелочей запомнила последний день на воле – воскресенье, 21 июня 1944 года: «Стоял солнечный день. […] Во все углы избы я наставила ромашек и васильков. […] Читала «Фрегат Паллада» Гончарова, играла с хозяйской собакой и не знала, что это мой последний день! День, который принадлежал т о л ь к о мне!»
В понедельник двое в штатском, явившиеся в контору в обед, показались ей безобидными и даже любезными. Только увидев бумаги, она поняла, что арестована… «Привезли в большой дом, что-то зачитали, что-то дали подписать и отвели в тюрьму».
Ксане выдали грязное серое казённое платье. В первую ночь она увидела во сне покойного Петра Дезена, который сказал: «Сергеевна, уцепитесь за мою руку, и я Вас вытащу! Да не в Йошкар-Олу, а на Ратушную площадь Таллинна!» Приснилась и подруга, которая, вероятно, её выдала… На допросах Ксения бормотала стихи Лермонтова, говорила, что на неё валится потолок, и её сочли сумасшедшей. Следователь прислал ей книги «для перевоспитания».
Четыре месяца Ксана провела в одиночной камере. Иногда были соседи, даже культурные: пожилая монахиня, полубезумная девушка, сочинявшая стихи…
«Наверное, я была хороша! Даже следователь говорил со мной почти не крича: „Дайте мне закончить дело! Признавайтесь!“ А я не признавалась».
Допросы измотали девушку, и она подписала обвинение… В одной из камер той же тюрьмы сидела Нина Мигуева: «Её тоже обвиняли в том, что она вместе со мной хотела организовать Движение в Йошкар-Оле». В суде Ксения и Нина начали смеяться от радости встречи. Обеим дали по 10 лет тюрьмы и по пять – поражения в правах за антисоветскую пропаганду и агитацию, добавив пункт о групповом преступлении, так как их было двое, и обе – участницы РСХД. «Мы не испугались, не заплакали, когда зачитывали приговор. […] Нам показалось, что это какая-то игра…» Даже следователь обещал, что скоро война кончится, и их выпустят.
Подруг отвели в одну камеру. «Говорили, говорили, смеялись, даже петь пробовала моя дорогая Нина Аникиевна». Их и в заключении оставили вместе. Медкомиссия постановила не отправлять их в дальние лагеря, и их повезли в пересыльную колонию. Барак на двести женщин, шествия крыс по ночам, 400 граммов хлеба в день… Попадались и добрые люди – сосед из мужского барака, которого Ксана, вспоминая Колю Смирнова, считала «блондином с голубыми глазами», оказался татарином по фамилии Мамедов, он опекал молодых женщин, угощал их гостинцами, привезёнными женой: кусочек масла, яблоко… Не верили, что он вовсе не любовник Ксении.
Две женщины в бараке покончили с собой. И Ксану одолел морок: «Я решила, что и мне жить незачем». Она украла у дневальной керосин и выпила. Выжила, но дней десять от неё пахло керосином… Нина даже над ней подшучивала, называла её «наш глупый трактор».
Как-то Нина слепила из глины фигурки животных, они понравились надзирателю, и он устроил на зоне гончарную мастерскую. У Ксаны тоже стали получаться красивые игрушки: «Я так увлеклась лепкой, что о самоубийстве и забыла. Некогда было! […] Нина была рядом. Она и пела целые оперные арии, и рассказывала…»
С наступлением 1945 года все надеялись на освобождение, но Ксению и Нину назначили на этап. День победы они отпраздновали на лагпункте Шушер на берегу притока Волги. На смену крысам пришли клопы… «Жилось нам трудно. Мужчины ловили крыс, варили из них втихомолку суп. Женщины крыс не ели…» Однако победу отметили спектаклем «Свои люди – сочтёмся» по Островскому. «Я играла Липочку, Нина – её мать. […] Мне сшили 6 платьев по рисунку Нины, из медицинской марли, покрасили зелёнкой, синькой, красными чернилами. […] На наши спектакли приходили не только надзиратели, но и вольные жители посёлка, учителя, медики. Мы старались играть хорошо: забывали на какой-то час, что мы не люди». Тюремный театр даже съездил на гастроли в соседнее село.
«На этом лагпункте мы пробыли 2 года». Работали ещё на лесоповале, на сельхозработах. Были там и неплохие люди, например, врач Генри, англичанин (освободившись, он прислал девушкам посылки), и животные: кот Микки, кошка Кирюшка, пес Бобик… О каждом животном, встреченном в заключении, Ксения Сергеевна помнила и писала.
Тогда же, в 1945-м, Ксения нашла своих родителей и сестру, уже замужнюю; жалея их, написала, что срок у неё три года. «И всё-таки они от этого известия заболели. У мамы случился небольшой паралич, а отец заболел раком и через 4 месяца умер». Один инженер из поселка, С., собирался в Эстонию и вызвался передать привет матери Ксении и К.Н.Бежаницкой. Мать должна была получить весточку от Ксаны по переданному С. куску довоенного кружева. «Когда много лет спустя я встретилась с Клавдией Николаевной и Тамарой, то узнала, что С. […] им понравился, но вскоре после его посещения Тамару опять арестовали. Хотя Тамара и уверяла, что не считает его виновником […] а мне всё равно тяжело».
Летом 1947 года Ксению с Ниной снова отправили по этапу в душном «столыпинском» вагоне в компании трёх бандиток. «Убили в лагере конвойного. […] Были бандитки молодые, красивые…», и только в одной «было что-то дикое и злое. Нас она презирала, говорила подружкам: „Зачем вы разговариваете с этими фраершами? Они ведь низшая раса.“ […] У бандитов была своя этика. […] паханша Римка приказала парню в сапогах (а мы были в лаптях) не трогать нас и наши вещи, и не тронули…»
Дней десять подруги провели в Казани в тюрьме. Почти подружились с уголовницами, но соседки «увели» Ксанин головной платок. Повезли снова, в тех же вагонах, потом – в «воронках» – в Москву, которой они почти не видели, оказавшись в пересыльной тюрьме на Красной Пресне. «Соседки наши либо виртуозно ругались, либо рассказывали… романы на блатном языке». Ксана зареклась произносить проклятые слова. А Нина начала рассказывать арестанткам «Ромео и Джульетту», старинные хроники, классику… Соседки были в восторге, просили продолжения, обещали парашу за неё выносить. «Ведь всем хотелось любить и быть любимыми, и не так, как они привыкли: ну, Машка, пошли…»
Дальше был подмосковный лагерь в Химках, три дня отдыха среди цветов, душистого горошка, резеды, настурции, которые подруги так давно не видели… Потом Нину отправили работать на завод, а Ксане повезло – её забрал лаборанткой в зубопротезную мастерскую добрый человек Илья Савельевич. Там жилось сносно, зэктехник Костя угощал Ксану присланным из дома луком, техник Женя – даже пирогом. Ксении вечно хотелось хлеба… Сестра отправляла ей посылки с одеждой, думая, что еды у неё достаточно, а Ксана не просила ничего, ведь у сестры было четверо детей…
Начальник жалел молодую арестантку, хотел её «сактировать», выпустить по болезни на волю (девушку мучили приступы малярии), но ему сказали, что Ксения враг народа и должна сидеть свой срок до конца. «Он мне сказал: „Такая тихая девушка, а враг народа!“»
Однако лабораторию перевели в город, и Ксению отправили чертёжницей на завод. За небольшую зарплату можно было купить немного еды в столовой. «Некоторые из заключенных были москвички, им приносили из дома передачи, но они с нами не делились. Это не было принято. Один ест кусочек сухого хлеба, а другой тут же ест хлеб с ветчиной. […] Жить было можно, да летом пошли глухие слухи о каком-то страшном этапе».
И осенью 1947 года через ту же пересыльную тюрьму на Пресне Ксению с Ниной отправили в лагпункт № 3 в Потьме (Мордовия), которую Ксения Сергеевна назвала страшной и милой. «Говорят, что лагеря протянулись к лесу на 70 км. Где-то там близко находился город Саров, где спасался Серафим Саровский». Там им предстояло провести два года. В одном лагпункте Ксана оказалась на верхних нарах, где до неё, судя по дощечке на нарах, спала актриса Зоя Фёдорова. Разные судьбы заключённых прошли перед глазами Ксении: литовцы, принадлежавшие к «лесным братьям», монахини, не признававшие не только советскую власть, но и официальную православную церковь, которые постоянно пели молитвы, жили подаянием и посылками с сухарями, отказываясь от лагерной пайки…
В декабре 1948 года Ксения переболела брюшным тифом. Прощалась с жизнью, хотела раздать вещи, но выжила по вере Нины, которая сказала: «Вернёшься живой!» В «заразном бараке» Ксана в бреду «превращалась в волка», впадала то в жар, то в озноб. Она и там встретила хороших людей. Запомнился медбрат Яша, худенький еврей в очках, бывший раввин, которого в лагпункте посчитали психически неадекватным. Он попросил родных прислать ему медицинский справочник. «Сестра Сима ехидно говорила: „Старается Яша, выходной не берет, хочет выслужиться“. Нет, … Яша просто был добрый человек. Кто умирал, тот просил, чтобы Яша, а не Сима ему закрыл глаза. Умирающие разбирались в людях!»
Ксения вышла из больнички «вся жёлтая и стриженая», долго поправлялась, лежала в центральном лазарете летом 1949 года, потом снова работала в 3-м лагпункте на швейной фабрике. Ксении часто становилось плохо, её увозили в лазарет. «…мне было всё равно: жить, так жить, умирать, так умирать. Ведь жизнь-то наша не была настоящей жизнью».
Поздней весной 1950 года стали готовить этап. «Я была рада, что с нами едут и Нина Аникиевна, и Нина Ивановна Гален-Торн (этнограф, провела пять лет в Академии наук, пять лет на Колыме, её дети выросли в детдоме – Прим. автора). […] Ехали мы, а Мир Божий окружал нас. Около железнодорожных путей цвели ромашки, невдалеке был лес, свежий, весенний. Пахло цветущими травами. Так бы век ехать!»
Их привезли на 10-й лагпункт, в инвалидный барак. «Прожила я на этом лагпункте безвыездно с лета 1950 г. по февраль 1954-го». Питались они в основном овсяной кашей и немного хлебом. Мизерную дозу сахара выдавали раз в месяц.
Аккуратная Ксения по прибытии постирала одеяло холодной водой. И тут её вызвали к начальству. Она испугалась, что повесила одеяло близко к «бровке», готовилась в карцер, но получила назначение в тюремную библиотеку. Один том Тургенева был без конца и начала, его дописали и переплели Надежда Радзишевская и Валерия Рейнхардт, «милые пожилые дамы. Именно дамы!» Создали агитбригаду, где украинские и литовские девушки под началом Нины Мигуевой пели свои народные песни. «За Ниной Аникиевной плелась слава, что она музыкант». Писали плакаты (в лагпункте была и художник-декоратор, Галина Хондажевская). Работал швейно-вязальный цех, где создавали красивые вещи, вязали платки и шарфы, вышивали: «…больные, несчастные женщины радовались, что […] создают красоту».
И в лагере были маленькие радости. В обеденный перерыв Ксана и её подруга, полька из Литвы Генриетта, лежали в зарослях ромашки, молча, наслаждаясь одиночеством и глядя на небо. Они называли это «золотистый рай».
Нина Мигуева нашла в зоне старое пианино и однажды по требованию начальства даже устроили концерт к юбилею Чайковского. Нина записала 6-ю симфонию нотами, прослушав пластинку. Одна заключённая, Ольга, окончившая Тимирязевскую академию, выписала оттуда семена, стала бригадиром цветоводов: «Вокруг всех скамеек были посажены травы, во многих местах разбили клумбы… Нашу зону стало не узнать».
Работа в библиотеке Ксении нравилась: «Народ на зоне был разный. Одни с профессорским званием, другие – неграмотные. Но всем хотелось читать». Немки, кореянки, украинки тоже читали русские книжки, литовки больше рукодельничали. Но вдруг надзирательница по кличке «Швабра» написала донос, будто бы библиотекарша – любовница начальника. Это было страшное обвинение. Пришла комиссия и со словами «А она недурна!» (вообще все годы Ксению Бог хранил от приставаний мужчин, если такое и случалось, то ей удавалось вовремя выпутаться) отправила девушку на общие работы.
«Досидела» Ксана остаток срока в вязальном цехе. 9 февраля 1954 года её заключение закончилось. А ещё в январе она получила письмо от сестры с известием о смерти матери. Но закон об отмене ссылки вышел только в июне 1954-го, и Ксения была отправлена в село Вознесенка Красноярского края. (Нину Мигуеву выслали в Сибирь ещё раньше). Снова «столыпинский» вагон, сухой паёк, пересыльная колония в Новосибирске, общество бандиток (впрочем, одна из них спасла Ксану от очередного мужского посягательства).
В Вознесенке жизнь немногим отличалась от тюремной: домик-барак, тяжёлая работа по копанию ям для посадки лиственницы… «Такая работа была мне не по силам. Ведь в лагере у меня была вторая группа инвалидности. […] Заболела. […] Начальник стройки, когда увидел мои справки, сказал: „У меня здесь не курорт! Другой работы нет! Сиди и подыхай в бараке!“»
Однако когда Ксана нарисовала портрет молодой ссыльной Наташки, её посадили в контору рисовать стенгазеты за 400 рублей в месяц (потом заставили ещё и убирать контору за те же деньги). Утешал пёс Тузик… В тайге были лютые морозы, но весной «до 12 июня тайга была прекрасна. Берёзки и лиственницы стали нежно-зелёными. Но потом появилась мошка, бич тайги…» Побег из «таёжного рая» грозил заключением на 25 лет. Всё тот же начальник, Леопольд Бакштанский по кличке «Леопард», загрузил Ксению работой машинистки и счетовода, почти без выходных: «По вечерам я работала так долго, что удивительно, как на меня не накинулись ни разу волки и не обидели ссыльные мужчины!» Но парни, завидев её, кричали, что начальник-кровопиец замучил Ксану. А свобода была уже близко… Из Вознесенки Ксения написала заявление о пересмотре дела и через сестру переслала в Москву. «Через пару месяцев приехал следователь. … Допросил. Все охал и ахал: […] „Скоро будете дома!“ Но это „скоро“ наступило только поздней осенью 1955 г.».
Ксана была по-прежнему красива: к ней тщетно приставал начальник, сватались слесарь-украинец и черкес Кайбула, бывший вор Иван со стройки влюбился в неё и даже похитил, но она попросилась в кусты и сбежала. Сходила за дурочку: мужчин отвергала, водку не пила… Впоследствии Ксения Сергеевна мне говорила: «Без секса и алкоголя никто ещё не умер!»
Осенью 1955-го кто-то постучал в контору. Ксения получила известие об освобождении так же неожиданно, как раньше о заключении. Но «Леопард» не отпускал её до января 56-го, а главный начальник строительства дал оклад тысячу рублей и потом купил билет на поезд Москва–Пекин. Последнее светлое впечатление от ссылки – щенок Шер, которому Ксана нашла новую хозяйку и уезжала со слезами…
В Москве Ксения гостила три недели у лагерной подруги Марины Арсеньевны, потом поехала в Изборск к сестре и племянникам, к друзьям в Печоры: «Мою душу окутали гагачьим пухом. Как прекрасны были монастырские службы в Великий Пост! Как чудесна была святая ночь!» Вскоре Ксения получила письмо от Нины Мигуевой, приехавшей из ссылки в Таллинн: «Тебя здесь ждёт Коля Смирнов». Ксения и Николай считали друг друга погибшими. И вот в 1956 году состоялась свадьба…
Потом Ксения поехала учиться в медицинское училище в Псков (поступать в университет по возрасту было поздно).
Рассказом о судьбе Нины Мигуевой, которая в 1958 году переехала в Загорск (Сергиев Посад) и там 25 лет преподавала музыку в духовной академии, заканчивается книга воспоминаний Ксении Сергеевны.
Вот что мемуаристка рассказала издателю Людмиле Глушковской в публикации «Секретная рукопись» (сб. «Архивы памяти» – Таллинн, 2013): «Я с трудом привыкала к вольной жизни. Часто кричала по ночам. Мой муж, бывший фронтовик, будил меня и говорил: „Спи спокойно, ты дома“. Тайный страх всё ещё владел людьми. А Коля ничего не боялся».
По словам Глушковской, Т.П.Милютина считала, что её друг Ксана перенесла больше тягот, чем она сама. Хотя передвигалась на костылях…
Окончив медучилище, Ксения Сергеевна работала в Таллиннской больнице скорой помощи; её коллегой был врач и поэт Александр Левин. Его и Нину Мигуеву она вспоминала чаще всего.
Мне посчастливилось быть знакомой с Ксенией Сергеевной и Николаем Васильевичем, когда они уже были пенсионерами и жили в однокомнатной квартирке в Мустамяэ, расписанной хозяйкой акварельными красками. С ногами у Ксении Сергеевны после лагеря и ссылки были проблемы, она могла носить только растоптанные кеды, но поход в Никольскую церковь на улице Вене каждое воскресенье (там Ксения Сергеевна сидела на скамеечке) и посиделки в любимом кафе поблизости были обязательными. Характер Николая Васильевича был непростым, категоричным, однажды он заявил мне, что большевики «хуже бесов». А Ксения Сергеевна до старости оставалась кроткой, радостной и какой-то по-детски непосредственной. Подписала нам с отцом книжку, вышила мне на память салфетку (она у меня до сих пор), однажды попросила меня посвятить ей стихи, неожиданно получилось…
Умерла Ксения Хлебникова-Смирнова 15 апреля 2004 года Николай Васильевич пережил её на несколько лет. Книга «Мои воспоминания» доступна в библиотеках Таллинна и библиотеке Тартуского университета.
Ксении Сергеевне Хлебниковой-Смирновой
То ли это жизни проза,
то ли это просто миф
горизонт сникает розой,
свет на землю уронив.
Спит картинка – город древний,
нарисованный Изборск.
Снится Ксении Сергевне
бурый лагерный забор.
Нерастравленная рана
заживает, спору нет.
Только ночью – снова Ксана,
Ксане снова тридцать лет.
Чем живёт – никто не знает,
вспоминает до утра,
с верным другом Николаем
коротает вечера.
Только плохо держат ноги,
и одна дорога – в храм.
Днём – с живыми на пороге,
ночью – тени по углам.
Белый голубь, друг мой Нина,
чёрный лебедь – Александр…
Всем – небесная равнина,
новый Сергиев Посад.
С каждым днём – всё больше отчеств,
только Ксане всё равно:
в целом море одиночеств
одиночество одно.
Ей целуют ручки мэтры,
посылает Бог друзей,
только длятся километры
тёмных лагерных путей.
Всё, как в сказочной избушке,
где ни стрелок, ни минут.
И не верьте, что старушка,
что по отчеству зовут.
Все по имени у Бога,
как один и как одна.
Даст добро – моя дорога
будет Ксаниной равна.
И встречаясь, как с подружкой,
где ни стрелок, ни минут,
я забуду, что старушка
что по отчеству зовут.
Русское Студенческое Христианское Движение (РСХД) зародилось в России в 1899 г. с целью привлечения молодежи к церковной жизни. Библейские кружки возникли по всей империи (Петербург, Москва, Юрьев, Рига и др.). В Движении участвовали не только студенты, но и многие известные деятели культуры: священники Сергий Булгаков и Сергий Четвериков, философы Василий Зеньковский и Николай Зернов. После революции Движение активно действовало в эмиграции, прежде всего во Франции, а также в Германии, Сербии, Чехии. Развитие РСХД в странах Балтии проходило при активном участии Ивана Лаговского, Татьяны Дезен, Софьи Зерновой, Елизаветы Скобцовой (известной как мать Мария).