19 апреля 2026 года в Томске, в сквере Памяти жертв политических репрессий у мемориального музея «Следственная тюрьма НКВД», демонтировали Камень скорби и национальные мемориалы, среди которых был и эстонский. Это событие напомнило мне о семейной истории писателя Вадима Николаевича Макшеева (1926–2019). В Эстонии его книги также издавались, на русском и эстонском языках. С писателем я познакомился не в Кивиыли, где его семья жила до 14 июня 1941 года, – а в Томске.
Тимур Гузаиров
Отец писателя – Николай Александрович Макшеев – родился в Украине в многодетной семье статского советника. Спустя три года его мать овдовела и вместе с детьми переехала в Петербург. В столице уже взрослый Николай Александрович познакомился с будущей женой – Ольгой Фёдоровной. Началась Первая мировая война, потом революция, Гражданская война. Николай Александрович служил в царской армии, затем вступил в Добровольческую армию на Южном фронте. В 1920 году он был вынужден эмигрировать и обосновался во Франции, где жила его сестра Татьяна. Ольга Фёдоровна оставалась в Петрограде.
В 1923 году будущие родители писателя приехали в Эстонию, чтобы пожениться. Запись об их венчании находится в метрической книге Успенского собора в Тарту, хранящейся в Государственном архиве Эстонии (фото 1, слева). В ней указано, что 12 ноября 1923 года в брак вступили «российский эмигрант Николай Александрович Макшеев» двадцати семи лет и «российская гражданка девица Ольга Фёдоровна Макшеева» двадцати пяти лет.
В конце августа 1926 года, незадолго до рождения сына, Ольга Фёдоровна уезжает в Ленинград. 4 сентября появился на свет Вадим Николаевич. Через несколько месяцев мать с младенцем вернулась в Эстонию. В следующий раз будущий писатель увидел Россию из окна столыпинского вагона, во время депортации 14 июня 1941 года.
В Эстонии семья жила в Тарту, Печорах (тогда они принадлежали Эстонии), в шахтёрском городке Кивиыли. 7 февраля 1936 года в семье Макшеевых родилась дочь Светлана. Вадим Макшеев окончил начальную русскую школу в Кивиыли. В 1939 году он по настоянию родителей поступил в эстонское реальное училище в Тарту.
Летом 1940 года произошла оккупация и аннексия Эстонии Советским Союзом. В сентябре Вадим Макшеев поступил в русскую вторую гимназию в Нарве, впоследствии преобразованную в советскую среднюю школу.
14 июня 1941 года его отец был арестован и отправлен в Северо-Уральский исправительно-трудовой лагерь (Севураллаг) в Свердловской области, а сам Вадим Макшеев, которому тогда было 14 лет, вместе с матерью и младшей сестрой был депортирован в Сибирь. 12 ноября 1941 года Николай Александрович Макшеев умер в лагере. В 1942 году в Васюганском районе Томской области умерли от голода в один день мать Ольга Фёдоровна Макшеева и сестра Светлана, которой было всего шесть лет.
В течение 14 лет Вадим Николаевич был спецпереселенцем. Начиная с 1950-х годов Макшеев работал в сибирских газетах, писал рассказы о послевоенной деревне. С 1963 года жил в Томске. В 1977 году стал членом Союза писателей. В 1997 году Макшеев публикует «Нарымскую хронику, 1930–1945. Трагедия спецпереселенцев: Документы и воспоминания». Книга была переведена на эстонский язык и издана в 2011 году.
В 1990-е годы Макшеев создал цикл автобиографических рассказов, посвящённых истории и судьбе своей семьи. Для писателя характерно обращение к одним и тем же фактам и событиям в разных рассказах. Но в каждом тексте Макшеев добавляет новые детали или смещает акценты. Воспоминание – это не изложенный на бумаге законченный текст. Воспоминание – продолжающийся, подвижный процесс, сродни сну, который каждый раз высвечивает что-то новое.
«Эстония, светлая страна моего детства… Тени сосен на освещённой солнцем дороге к приморским дюнам, где в сыпучем песке тонут босые ноги; отмели, уходящие в залив под набегающими из морской дали волнами; свет на земле и в небе, негасимый свет моего детства. Долгими, долгими ночами, когда не могу уснуть, мучительно стремлюсь туда, и прокручивается в обратную сторону кинолента, на которой моя жизнь. Зима, осень, лето, весна… Усталая зрелость, пролетевшая молодость, горькая юность. И такое короткое детство… Начало жизни, когда нет тоски о прошлом и страха перед будущим, когда бытие – кажущееся вечным безоблачное утро. Пробиваюсь к его свету, теплу, к маминой ласке. Сквозь боль, сквозь годы, которые уже не прожить лучше, безгрешней. Но относит, относит обратно неумолимое время, и нет сил преодолеть его течение».
В рассказе «Дамоклов меч» Макшеев мысленно обращается к отцу: «Не ведая, что уже заготовлен документ о твоём аресте, ты уходил по утрам на завод, набожная мама, прощаясь, как всегда, торопливо крестила тебя, а будильник на комоде мерно отсчитывал убывавшее время». Писатель сожалеет, что многого не успел, пока родители были живы: «Папа, папа… Как мало успел я узнать от тебя о твоём детстве, отрочестве, молодости. О сколь многом расспросил бы сейчас… Но скоро уже шестьдесят лет, как ты лежишь в каменистой уральской земле возле неведомой мне реки Сосьвы, и с тобой ушла из мира твоя память».
25 ноября 1957 года Макшеев подал заявление в Верховный суд СССР с просьбой о реабилитации отца:
«…мой отец Макшеев Николай Александрович <…> был арестован органами НКВД 14 июня 1941 года <…> и находился в заключении в Свердловской области <…>, где и умер 21.XI 1941 года. Наша семья <…> была выслана в Васюганский район Томской области. Мои мать и сестра умерли в 1942 году и из всей семьи остался я один. <…>
В феврале 1954 года я был снят со спецучета МВД.
В 1956 году я вступил в КПСС. <…> Я коммунист и вступил в партию не из каких-либо корыстных побуждений, а потому что убеждён в правильности проводимой партией политики. <…> Однако иногда у меня возникает мысль о том, что Родина, которую я люблю и которую любили по-своему мой отец и моя мать, отняла у меня родителей.
Я понимаю, что гигантские перемены в истории человечества не могут обойтись без жертв и жизнь отдельных людей, не понявших в своё время непреложных исторических законов развития человеческого общества и цеплявшихся за старые привычные устои жизни, это капля в море. Но в числе этих людей были мои родители, а я отношусь с уважением к памяти отца и матери».
Возможно, первое впечатление таково, что перед нами текст человека, поражённого стокгольмским синдромом (когда жертва испытывает привязанность к агрессору, даже частично оправдывает его действия). Для нас важен здесь не психологический, а историко-культурный анализ травмы.
В прошении 1957 года Макшеев, которому в то время был 31 год, пишет об отце:
«Отец очень интересовался вопросами истории, литературы и искусства. Приходя с работы, он всегда очень много и подолгу читал. Помню, как он делал в Народном доме доклады о творчестве Пушкина и Толстого. Он всегда с любовью отзывался о России, заставлял меня читать больше книг по истории, изучать русских классиков. Он мне говорил, что его жизнь исковеркана, а я буду непременно жить на своей родине, потому что, когда стану взрослым, должен буду уехать в СССР, так как моя Родина там».
Для человека, родившегося в Ленинграде и живущего в Эстонии, привитая родителями любовь к оставленной родине (России, ставшей СССР) предопределила мучительное, двойственное мировосприятие. В повести «И видеть сны…» Макшеев описывает сложный комплекс переживаний во время просмотра советского фильма «Чапаев»:
«Под нервный треск барабана, презирая противника, белые идут в полный рост <…>. Надо быть за них, но я почему-то за красных – за Чапаева, за Петьку, за Анку-пулемётчицу. Мучаюсь – отец воевал в белой армии, почему же я хочу, чтобы в белых стреляли? <…> Надо быть за белых, но здесь пусть победят красные».
Русский мальчик, сын эмигранта, находился в душевном смятении и переживал эмоциональный, идейный конфликт. С одной стороны, семейная и историческая память, а с другой – влияние советского кино, личные переживания и симпатия к тому, кто был военным противником для его отца.
В «эстонском» цикле Макшеев постоянно возвращается к событиям июня 1940 и июня 1941 года. В повести «И видеть сны…», писавшейся 12 лет, с 1974 по 1986 год, Макшеев впервые коснулся темы депортации. В рассказе 1997 года «Венчальные свечи» также говорится об оккупации Эстонии советскими войсками в июне 1940 года. Этот фрагмент с точки зрения драматургии состоит из двух сцен. В первой упоминается, как русские мальчишки, в числе которых и рассказчик-подросток, радостно приветствуют советские военные эшелоны и просят у солдат красные звёздочки. Вторая сцена – дома. Мальчик видит расстроенную маму:
«Помню, однажды солнечным июньским днём, заполучив такую звёздочку, я прибежал с вокзала и застал маму плачущей. Она стояла у комода в своём пёстреньком ситцевом платье, перед ней лежали вынутые из продолговатой коробочки две венчальные свечи, и мамино лицо было мокрым от слез. <…>
– Мам, – окликнул я. – Что случилось?
Она повернула ко мне заплаканное лицо:
– Нет, нет, ничего… Это я так… Просто ушло всё хорошее…
Она попыталась улыбнуться, но вместо этого разрыдалась. <…>
Теперь думаю, что мама тогда вдруг почувствовала, что станет скоро с нами».
Почему он, будучи подростком, в тот момент не видел исторического смысла происходящего, того, что предчувствовала мама? – важный вопрос для писателя. В рассказе «Что же ты плачешь, мой друг?» Макшеев вернулся к изображению тех событий:
«<…> Минет год, и в таких же товарных, только запертых на железные засовы вагонах многих из этих мальчишек повезут на восток. Повезут их отцов и матерей, братьев, сестёр, повезут тысячи эстонцев и русских, взрослых и младенцев. Каждому своё… Увезут моего отца, увезут отца вот этого мальчика, и того, и того <…>. Увезут навсегда. На смерть…
<…> На рассвете июньского дня меня разбудят удары в дверь, и у порога нашей комнаты встанет красноармеец с винтовкой. Быть может, тот самый, у которого я просил на станции красную звёздочку…»
В своих произведениях Макшеев неоднократно использует материалы следственного дела отца. В «Записках провинциального писателя» он вспоминает об обыске 14 июня 1941 года (фото 2):
«Помню, как вошедший к нам тогда, в сопровождении пограничника и какого-то невзрачного штатского, энкавэдэшник <…>, производя обыск, брал с папиной книжной полки книги и, небрежно полистав их, бросал себе под ноги. <…> Сваленные ворохом, они так и остались на полу квартиры, из которой нас увели под конвоем. Остались с разбросанными на полу игрушками и кубиками с буквами, по которым я научился читать <…>. И забытый на комоде будильник отсчитывал уже время иной, совсем иной жизни… <…> Полвека спустя после того трагического дня я смог ознакомиться с «Делом» своего отца <…>. В «Деле» – опись изъятого у нас имущества: стол, стулья, две железные кровати, кроватка детская, раскладушка, шкаф, комод, лампа с абажуром, детские санки… Книги не упомянуты. Наверное, по мнению составлявшего опись энкавэдэшника, ценности они не представляли. И почему-то я подумал: что читал этот человек в детстве?»
Русская культура и книги лежали в основе воспитания Макшеева. В июне 1941 года подросток понял, что люди здесь и там не столько читали разные книги. Будущий писатель увидел, что советской, чекистской стороне русская культура, книги, а значит, и люди русской культуры были не нужны и чужды.
Статья подготовлена на основе совместного доклада с Анной Симагиной, прочитанного на литературном фестивале «Балтийское кольцо» (2025).
Архивные источники и библиография:
- Meetrikaraamat. 1918-06.1926 // EAA.1979.1.441, л. 121 об.
- Makšejev Nikolai Aleksander (1896) // ERAF.130SM.1.589-1
- Макшеев В. Н. Несите ей цветы! (Рассказы). Tallinn: Aleksandra, 2008.
- Vadim Makšejev. Viige talle lilli!: jutud / [tõlge vene keelest: Averonika Beekmann, Jaan Viira]. Tallinn: Aleksandra, 2009.
- Макшеев В. Н. Избр. произведения: В 3 тт. Томск: ИД СК-С., 2010.
- Narõmi kroonika 1930-1945: küüditatute tragöödia: dokumendid ja mälestused / Koostanud ja kommenteerinud Vadim Makšejev; vene keelest tõlkinud Jüri Ojamaa; Eessõna: Aigi Rahi-Tamm. Tallinn: Varrak, 2011
- Vadim Makšejev. Damoklese mõõk: jutustused. Tallinn: Valge Raamat, 2016.