«Прошу обратить внимание…» 

От: Из: История

Из истории изучения эстонского языка в русской школе ЭССР

2 декабря 1918 года Временное правительство Эстонской Республики приняло постановление о школах, которое было опубликовано 7 декабря в Riigi Teataja. В 5-м пункте постановления говорилось, что с 1 января 1919 года эстонский язык должен преподаваться во всех школах с неэстонским языком обучения [1: 4]. Изучение эстонского языка в русских школах продолжилось и после советской оккупации Эстонии летом 1940 года, и после восстановления советской власти в Эстонии осенью 1944 года.

Тимур Гузаиров

21 августа 1952 года ЦК ЛКСМ (центральный комитет комсомола Эстонии) направил в Министерство просвещения письмо с просьбой «организовать для комсомольского актива 2-летние курсы по изучению русского и эстонского языка». Их целью было «дать слушателям объём знаний по одному определённому языку, пользуясь которыми можно читать соответствующую литературу и делать записи» [2: 82]. Кроме школьных учебников, преподавателям рекомендовали использовать газеты «Пионерская правда», «Комсомольская правда», «Сталинская молодёжь» (с 1956 года «Молодёжь Эстонии»). Учебный год этих курсов начинался 1 октября и заканчивался 1 мая. 

Вероятно, изучение языков рассматривалось прежде всего как средство в идеологической, пропагандистской и агитационной работе. Кроме того, знание эстонскими комсомольцами-активистами русского языка должно было дать им возможность читать в оригинале и шире знакомиться с советскими идеологическиим текстами (от газетных статей, партийных отчётов до сочинений Ленина). 

В 1950-е годы Министерство просвещения ЭССР издало ряд распоряжений, обязывавших директоров, учителей и воспитателей эстонских школ и детсадов самостоятельно изучать русский язык. В то же время министерство 23 августа 1952 года выпустило директиву, адресованную русскоязычным руководителям отделов народного образования, школьным инспекторам, директорам, учителям, пионервожатым и воспитателям детсадов. Согласно распоряжению, те лица, кто не владел письменным и устным эстонским языком, должны были с 1952/53 учебного года начать самостоятельно изучать эстонский язык.

Факультативное преподавание эстонского языка для учителей должно было быть организовано в трёх группах: начальной, средней и продвинутой. В начальную группу входили учителя, не знавшие эстонского языка. Средняя группа включала тех, «чьи знания эстонского языка не превышали требований действующей программы V класса». В продвинутую группу входили учителя, «чьи знания эстонского языка не превышали требований действующей программы VIII класса» [2: 202-203]. Министерство рекомендовало учителям использовать три школьных учебника эстонского языка, изданных в 1952 году. 

Изучение учителями русского или эстонского языка также имело идеологическую функцию. Оно должно было продемонстрировать успех советской политики «дружбы народов» и равенства. Что стало очевидным уже спустя несколько лет, во второй половине 1950-х годов?

20 декабря 1956 года в Таллиннской средней школы №36 состоялось собрание первичной партийной организации. В школе учились эстоно- и русскоязычные ученики. На собрании обсуждали вопросы школьной жизни, связанные с «воспитанием детей в духе патриотизма и интернационализма». Один из выступавших подчеркнул, что «отсутствует тот дух дружбы, который должен существовать между эстонскими и русскими детьми. В школе русские учащиеся и учителя не изучают эстонский язык, а эстонские учащиеся и учителя не изучают русский язык». В результате было принято решение организовать кружки для изучения учителями эстонского и русского языков [3: 20-21об.]. Очевидно, распоряжения министерства от 1952 года в течение четырёх лет не были эффективно реализованы в Таллиннской средней школе №36.

21 мая 1959 года состоялось собрание первичной партийной организации в русской Тартуской средней школе №4. Директор отметила, что во время городского пионерского парада «не было русской речи», а «трансляция велась на эстонском языке, при этом названия часто искажались. Самое главное – среди эстонских школьников ощущалась явная враждебность по отношению к русским школьникам». Одна учительница пожаловалась, что во время городской экскурсии экскурсовод говорил только по-эстонски, что было ею воспринято как «проведение явно национальной политики». Её возмущение вызвало также поведение сотрудницы горкома, которая «буквально не хотела говорить со мной, т.е. я не владею эст. яз<ыком>». Отсутствие русского языка в публичном пространстве и нежелание эстонцев переходить на русский в разговоре с советскими русскими могло последними восприниматься как признак национальной враждебности и нарушение советского идеала «дружбы народов». 

В решении собрания школьной парторганизации были перечислены недостатки идеологоческой работы: «<…> некоторая часть родителей отмечает религиозные праздники, посещают церковь, чем пагубно влияют на своих детей. В некоторых городских мероприятиях учителя нашей школы не принимают участие. Не все учителя знают эст. язык, переписки с Союзными Республиками и странами Народной Демократии не имеют, <…> политинформации иногда проводятся на низком уровне…» Отметим: в 1950-е годы незнание русскими учителями эстонского языка могло быть ещё расценено даже как недоточёт в идеологической работе советской школы. 

Накануне начала нового учебного года, 28 августа 1959 года, директор на собрании первичной парторганизации школы заявила: «Мы должны изучать эстонский язык, но должны помнить, что русский язык является языком Советского государства – это должен помнить каждый» [4: 4об. – 6об.]. Эти слова резюмировали обсуждение предшествовавшего собрания и подчёркивали привилегированный статус русского языка в советской системе координат.

Формально СССР провозглашал принцип равенства советских народов. Одновременно русский язык имел статус языка межнационального общения и служил языком советской идеологической интеграции, общности. Эта роль за русским языком была закреплена в 1971 году на XXIV съезде КПСС, на котором Брежнев заявил: «<…> в нашей стране возникла новая историческая общность людей – советский народ». Принципы советской идеологической и языковой политики не могли не отразиться, в том числе, на снижении мотивации среди русскоязычных учителей и учащихся изучать эстонский язык. 

Напомним, что в Советской Эстонии русский язык для учащихся эстонских школ и эстонский язык для учеников русских школ официально считались факультативными предметами. Этот статус преподаваемых языков был известен учителям и, возможно, некоторым родителям и учащимся, что, вероятно, также влияло на отношение к изучению языков. Хотя изучение русского языка формально было факультативным, бывший министр просвещения Фердинанд Эйзен (1960–1980) вспоминал, что в эстонских школах отношение к изучению русского языка было серьёзным и уроки русского языка фактически были обязательным школьным предметом [5: 18]. Аналогичного замечания относительно изучения эстонского языка в русских школах Эйзен не сделал.

По отношению к изучению эстонского языка в русской школе родителей можно разделить на три группы. Первую, самую маленькую, группу составляли родители, действительно заинтересованные в эффективном преподавании своим детям эстонского языка; некоторые спрашивали директора школы о причине отсутствия уроков эстонского языка, другие предлагали организовать факультативный кружок или следить за поведением учеников на уроке (см. примеры в статье «Уроки эстонского языка в русской школе ЭССР: вопросы и заботы родителей» // «Вестник Тарту», 11.12.2024). Вторую группу составляли родители, которые говорили своим детям, что изучать эстонский язык не нужно. В третью группу входило большинство, которое не занимало по этому вопросу никакой активной позиции. 

10 февраля 1952 года на родительском собрании в Нарвской городской школе-интернате №1 завуч подчеркнул: «Были случаи, когда некоторые учащиеся уходили с уроков эстонского языка. Некоторые родители даже поощряли это, говоря, что они пробудут в Эстонии всего год или два и поэтому им нет необходимости учить эстонский язык. Прошу обратить внимание на важность изучения этого языка» [6: 11об.]. 

Другой пример относится к концу 1960-х годов и взят из интервью с бывшей ученицей русской школы в Валга:

«Эстонский язык преподавали хорошо. <…> У нас были дети из семей военных. И один мальчик как-то сказал: “Зачем мне этот эстонский язык, если отец через год в Казахстан уезжает?”. Хельве Борисовна никогда не жаловалась. Но тут, я не помню, она или кто-то из нас сказал об этом директору. И вот пришёл на урок наш любимый Борис Евгеньевич Гуревич. <…> И он сказал этому юноше: “Вот когда ты поедешь в Казахстан и будешь жить в Казахстане, ты будешь изучать казахский язык. А пока будь добр учить эстонский”.

Вообще у нас было прекрасное отношение к эстонскому языку. Мы прекрасно понимали, и родители нам говорили, и в школе говорили. Если ты живёшь в Эстонии, не важно, куда ты поедешь, ты должен изучать эстонский язык. Но, к сожалению, практики не было».

Для учеников было важным отношение их родителей к эстонскому языку. Как мы видим из примеров, пренебрежительное отношение к изучению эстонского языка было характерно прежде всего для родителей, которые приехали и жили в Эстонии временно. Большинство русскоязычных родителей, вероятно, не знали эстонского языка и не могли, например, помочь своему ребёнку с домашним заданием. Однако родитель своим поведением транслировал ребёнку отношение к эстонскому языку – или как к части необходимой личностной культуры, или как к не имевшему, с советской точки зрения, практической необходимости предмету.  

Советская государственная политика, продвигавшая русский язык как язык межнационального общения, отводила эстонскому языку второстепенное положение. Такая ориентация снижала мотивацию к изучению эстонского языка, но также подрывала советскую идею равенства и дружбы народов, углубляла социальное и культурное отчуждение между советскими русскими и эстонцами.

Статья написана в рамках проекта «„Nõukogude Lääs“ uuest perspektiivist: individuaalne ja kollektiivne agentsus Eesti NSV igapäevaelu kontaktaladel» (PRG2140).

Источники:

  • [1]. Riigi Teataja. 1918. 21. dets. 1918
  • [2]. ERA.R-14.4.115
  • [3]. ERAF.254.1.2946
  • [4]. ERAF.254.1.3191
  • [5]. Ferdinand Eisen. Aastakümnete taguseid mälestusi // Kooliuuenduslane 4 (1994), lk 15–22
  • [6]. NLA. F. 71. Nim. 1. S. 40

Читайте также